Являя собой яркий образец реверсивной психологии, Разумовский начал психовать сразу же, как Олег попросил его этого не делать.
Сергей схватился за кружку, чтобы судорожно глотнуть, смочить стиснутое спазмом горло, но Волков, видимо, превратно истолковал его жест, успокаивающе подняв руки. И хотя Разумовский не планировал разбрасываться посудой – на яростной тяге Олега он уделал бы и так, голыми руками, - кружку он все-таки оставил. И поднялся с кровати.
Чем дальше он слушал, тем меньше неоправданной жестокости видел в том, чтобы от души швырнуть в Волкова хоть чем-то. Дело было даже не в том, что Олег решил – на этот раз уже добровольно, по собственному желанию и своей же подписи – податься в опричники, хотя и это поднимало в Сергее волну обезличенного негодования. Армия была глупостью студента, провалившего экзамен и не желавшего возвращаться обратно в душную (в прямом и переносном смысле) аудиторию; служба по контракту была на голову выше в рейтинге самоубийственных поступков. Олег говорил «Сирия» и «жара», а Разумовского от этих слов бросало в холод. Ему очень хотелось ущипнуть себя, чтобы происходящее обернулось дурным сном, догнавшим его после пары блаженных ночей беспамятства. Или ударить Волкова. Или все же запульнуть в него кружкой.
- Олеж, ты… Ты не понимаешь, да? – начал Сергей, не сразу совладав с собой. Его внутренне трясло – не то от ярости, не то от несогласия с услышанным, не то просто от ужаса. – «Как вернешься»? Если вернешься, блять! Олег, это не шутки, тебя в детстве бабка на бессмертие не заговаривала, ты же не можешь всерьез думать…
Когда голос пошел на долгожданное повышение в громкости, Разумовский вдруг осекся. Потому что понял: Олег мог. Мог думать о перспективе бегать по пустыне с калашом наперевес и отстреливаться от каких-нибудь ваххабитов во славу отечества. Когда он провожал (почти выгнал) Волкова в армию, Сергей был уверен, что там с ним ничего не сделается – в конце концов, они выросли в детдоме и знали жизнь. Теперь у него такой уверенности не было.
Госпожа Кюблер-Росс писала о пяти стадиях принятия горя – или смерти. Во время разговора с Леной Сергей уже пережил отрицание, а сейчас пропустил через себя короткую вспышку гнева. Пришло самое время для торга.
- Олег, только не нужно делать этого ради денег, - Сергей начал раздраженно оттягивать рукава свитера – мелкая моторика, систематизация нервной системы, не думай о том, что он там умрет, не думай о смерти, не думай о… - «Вместе» уже почти готова, у меня на нее огромные надежды. Да она нам принесет больше денег, чем любой твой контракт! Зачем тебе вообще в спецназ, служба на государство – это как говно, от которого потом ни в жизнь не отмоешься, и…
Но было еще кое-что.
В конечном итоге получалось, что Олег снова его бросал – только теперь он успел обстоятельно разворошить его жизнь, прежде чем исчезнуть. Сергей еще не успел переварить резкий скачок в их отношениях, но понимал, что остаться в одиночестве теперь будет еще тяжелее. Намного, намного тяжелее, чем год назад – а ведь тогда Разумовский думал, что подставы хуже придумать невозможно. Не стоило ему забывать, что с Олегом возможно все.
«По-твоему, можно пробить себе пропуск ногой с разворота обратно в мою жизнь, которую я только-только начал отлаживать в твое отсутствие, снова перевернуть все вверх тормашками, а потом съебаться в свое сказочное сирийское никуда с фалафелем и хумусом?»
«А вот нихуя, Олежек, тебе это так просто с рук не сойдет – ты же знаешь меня достаточно хорошо, так на что надеялся?»
Вот теперь он разозлился по-настоящему.
- То есть, - переждав смысловую паузу, Сергей сразу скакнул к сути, нехорошо сверкнув глазами – при этом голос его упал до тех нехороших угрожающих нот, когда уже поздно увещевать или размахивать белым флагом. – То есть, ты с самого начала планировал свалить в закат, но решил умолчать об этой важной детали? А я ведь спрашивал тебя о планах. Спрашивал прямо, пытаясь понять, чего ты вообще хочешь от этой жизни.
На лице Олега читалось незамутненное «от этой жизни я хочу только бесконечной игры в войнушку, где разменивать буду не бутылочные крышки, как в детстве, а свою жизнь – и мне похуй».
- И на следующий день ты не сказал, - продолжил Разумовский, подступая ближе; чем дальше заходила его гневная отповедь, тем меньше в ней оставалось места для беспокойства и страха – и больше для обиды и возмущения. – И потом. А что, боялся, что тебе это со мной потрахаться помешает? Иначе зачем такие жертвы.
«Он ведь ушел один раз – кто сказал, что не уйдет снова?»
Эта мысль была такой ясной – и отчего-то чужеродной, - что выстрелила в висок острым приступом головной боли, но Сергей даже не зажмурился.
